20 октября 2017Colta SpecialsБольшая наука
140020

«Я просто говорю, что биология важна»

Лингвист Стивен Пинкер — про пределы гибкости мозга, феминитивы и грамматику иммунитета

текст: Борислав Козловский
Detailed_picture 

Сегодня у нас на сайте особенный день. В течение нескольких месяцев COLTA.RU читала книги больших ученых — от Эрика Канделя до Лизы Рэндалл и Стивена Пинкера, встречалась и разговаривала с ними, выясняла, как устроен сегодня научный процесс и как сюжеты, волнующие нобелевских лауреатов, касаются нас с вами. Сегодня мы завершаем проект «Большая наука», осуществленный при поддержке «Книжных проектов Дмитрия Зимина», и выкладываем его материалы — все сразу. Благодарим коллег за эту удивительную возможность и желаем вам интересного чтения!

Пришельцы имеют по семь ног-щупалец, а с людьми разговаривают, выпуская в облако тумана струю чернил, которая превращается в загадочные закорючки. Даже военным, оцепившим космический корабль, ясно: без специалиста не обойтись. «Прибытие» Дени Вильнёва, которое год назад крутили во всех районных кинотеатрах, — наверное, первый блокбастер, где мир спасает лингвист. А еще первое массовое кино, которое пропагандирует лингвистическую гипотезу Сепира—Уорфа — идею, что язык навязывает нам образ мыслей.

«В “Прибытии” наука довольно-таки искаженная. Пусть даже саму гипотезу про влияние языка на мышление многие ученые-когнитивисты и воспринимают всерьез», — говорит мне гарвардский профессор Стивен Пинкер. Если бы инопланетяне высадились завтра и военным понадобился бы самый именитый из действующих лингвистов, то позвали бы, вероятно, именно его.

Google Scholar находит 71 тысячу ссылок на его книги и статьи в других научных работах. Журнал Time как-то включил его в список ста самых влиятельных людей мира, а в список «100 мыслителей» журнала Foreign Policy он попадает из года в год. Часто в таких рейтингах его называют не лингвистом, а когнитивным психологом или просто психологом, потому что язык интересует Пинкера как ключ к механизмам сознания. Последняя его книга, переведенная на русский, называется просто «Как работает мозг». В разные моменты своей карьеры он изучал освоение языка младенцами-билингвами и роль языка в естественном отборе. Вращение сложных геометрических фигур в уме. Влияние русской культуры на камбоджийскую через Википедию и переведенные книги.

Но вот идея, что язык вертит нашим сознанием, как хвост собакой, Пинкеру не нравится. Гипотезе Сепира—Уорфа — причем в ее исходной, очищенной от всякой фантастики академической форме — он, наверное, главный враг. Борьбе с ней он посвятил когда-то большую часть книги «Язык как инстинкт».

Нелингвисты с этой гипотезой в каких-нибудь проявлениях да знакомы. «Сто оттенков снега у эскимосов» — это, например, она. Слащавые истории про индейцев хопи, в языке у которых нет категории времени, поэтому они живут сегодняшним днем, целиком отдаются моменту и не откладывают жизнь на потом, восходят к той же гипотезе. И даже эссе Джорджа Оруэлла «Политика и английский язык» (как и новояз из романа «1984») — снова она, гипотеза Сепира—Уорфа другими словами. Оруэлл пишет, что когда в новостях говорят про «миротворчество», имея в виду бомбардировки, — сам выбор слов создает у читателя нужный взгляд на проблему. Эту логику легко применить к свежим новостям: бывает террорист, а бывает ополченец, бывает прогулка по Тверской, а бывает несанкционированная акция зарвавшихся радикалов.

Или, например, феминитивы: вправду ли называть женщину-автора авторкой, а женщину-доктора докторкой достаточно, чтобы выбить из массового сознания идею разделения профессий на мужские и женские?

В последнем случае Пинкер неожиданно соглашается — да, это работает, просто не так, как мы привыкли думать: «Я считаю, что язык может изменить отношение людей к тем или иным вещам. Но не потому, что он меняет образ мыслей. А потому, что информирует нас, к чему другие относятся болезненно. Если люди обращают ваше внимание на то, что их оскорбляет какое-нибудь слово, — вы поймете, что надо приложить усилие и заменить его чем-то другим. Так вы узнаете, что другие глубоко озабочены той или иной проблемой».

Для профессора Пинкера вопрос про волшебную способность языка менять мышление — частный случай старого спора, какая сила делает нас теми, кто мы есть: биология или культура. На одном полюсе — идея философа Симоны де Бовуар, которая дала начало второй волне феминизма, что даже «женское» и «мужское» — социальный конструкт, результат давления культуры. Бант на голове, любовь к футболу или интерес к романам в мягких обложках — выученная социальная роль, а не врожденная предрасположенность мальчиков или девочек. На другом полюсе — условная Ася Казанцева с разъяснениями, что мальчики и девочки мыслят по-разному из-за особенностей нейронных связей.

И именно Пинкер написал, наверное, самый подробный труд в поддержку коллективной Казанцевой. Книга называется «Чистый лист». Так профессор обозначает свою главную мишень для критики — идею, что наш мозг устроен как нетронутая бумага, куда культура может записать что заблагорассудится.

«Мой аргумент не в том, что культура менее важна, чем биология. Я просто говорю, что биология важна. А именно это принято отрицать», — уточняет он сейчас.

Биология здесь — это, прежде всего, гены, которые определяют тот же пол, или рост, или математические способности. Значит ли это, что все наши старания чему-то выучиться (и, следовательно, изменить собственный мозг) утыкаются в невидимые биологические барьеры, запрограммированные в генах и, следовательно, неизменные с рождения? «Мозг меняется, даже когда вы читаете газету. Поэтому вы можете научиться играть в гольф или теннис. Очевидно, если бы мозг не менялся, мы бы вели себя как заводные игрушки. Но это не значит, что каждый способен к чему угодно. Факт, что я способен выучиться математике, не означает, что я могу стать Эйнштейном».

* * *

Если про человеческую природу спорят физики и лирики, то почему профессор-лингвист — на стороне условных физиков? В России лингвист — прежде всего, выпускник филфака. Знаток языков, живых и мертвых, как академики Зализняк и Вячеслав Иванов. Немного историк, немного литературовед. В классификаторе ВАК, где перечислены коды для диссертаций, под соседними с математической лингвистикой номерами идут «Литература народов Российской Федерации» и «Классическая филология, византийская и новогреческая филология». А для Гарварда или MIT это, скорее, еще одна естественнонаучная специальность: лингвисты пишут код на языке Python, занимаются анализом языка с точки зрения теории вероятностей и правилами вывода в генеративных грамматиках. А если они, как Пинкер, специализируются по когнитивным наукам, то их ближайшие коллеги — нейробиологи, привыкшие иметь дело с мозгом в резиновых перчатках.

«Язык как инстинкт» — книга, скорее, про математику, нежели про биологию: Пинкер — сторонник так называемой вычислительной теории сознания. Есть понятная идея, что мозг — это компьютер, но она влечет за собой по-настоящему содержательный вопрос, откуда берутся его программы. Распространенный ответ — человек учится. Но, чтобы научиться чему-нибудь, нужно сначала уметь учиться — то есть видеть логику в том, чему ты учишься, и уметь отличать выученное от невыученного.

Ноам Хомски, вдохновитель Пинкера, еще 50 лет назад предположил, что в мозге новорожденного прячется как минимум одна такая готовая программа, она же «модуль усвоения языка». Программа разбирает на запчасти любую речь — неважно, говорят родители на английском или на суахили, — а потом нанизывает эти запчасти на скелет универсальной грамматики, запрограммированный в мозге с рождения.

Поэтому дети находят грамматическую логику даже там, где ее изначально нет; любимый всеми лингвистами пример — рождение языков-креолов из языков-пиджинов. Допустим, родители говорят на ломаном чужом языке: например, они — рабы-африканцы в португальской колонии и освоили язык хозяев взрослыми: это язык-пиджин. Но уже их дети сделают из родительского языка новый, полноценный и гибкий — со своими правилами словообразования, порядком слов и так далее: это язык-креол. Его грамматике было неоткуда взяться, кроме как из зашитой с рождения в мозг универсальной грамматики.

К авторитету лингвистов часто обращаются, когда хотят проиллюстрировать падение нравов огрублением и упрощением речи. Но, с точки зрения последователя Хомски, языки глупо делить на высокие и низкие, тонко организованные и грубо упрощенные, если за ними стоит одна и та же математическая функция мышления. Пинкер ссылается на исследование, проведенное в 60-е в афроамериканских гетто. У гарлемских подростков обнаружились двойные отрицания, как во французском, правила стяжения, несмысловые пустые объекты, которые работают иначе, нежели в стандартном английском, и при этом подчиняются жестким правилам. 14-летний подросток из Гарлема может взять и проглотить глагол to be там, где воспитаннику английской частной школы это и в голову не придет, но принцип проглатывания один и тот же раз и навсегда — to be не может просто так взять и исчезнуть в произвольном месте предложения.

То же самое касается «сетевой речи», которую винят в растлевающем влиянии на литературный язык. В мессенджерах не ставят точку в конце предложения, заменяют описание эмоций эмодзи и пишут с маленькой буквы — беда ли это? «Мы разговариваем очень по-разному в зависимости от ситуации. Одно дело — выступать перед большой аудиторией, другое — беседовать с членом семьи, писать обзоры, сочинять электронные письма и СМС. Большая ошибка — наблюдать, как язык используется в каком-нибудь конкретном случае, и беспокоиться о судьбе языка в целом. Мой любимый пример такой: во времена телеграмм, когда те были дороги и цена зависела от количества слов, люди опускали некоторые слова — например, обращения и предлоги. Но это не значит, что английский язык поменялся или что люди стали опускать те же слова в устной речи. То же самое касается и новых форм коммуникации. Даже сокращения, обычные для СМС, становятся все большей редкостью, поскольку теперь у людей вместо старых телефонных клавиатур начала нулевых есть полноценная клавиатура на экране. Вот вам пример того, как люди меняют способ обращения с языком в зависимости от того, в каких обстоятельствах им пользуются», — объясняет мне Пинкер.

Языком самой лингвистики тоже можно воспользоваться в самых неожиданных обстоятельствах. В 1984 году датский иммунолог Нильс Йерне озаглавил свою нобелевскую лекцию «Генеративная грамматика иммунной системы». Разбираясь с вопросом, как человеческий организм с его скромным запасом генов (уже тогда было ясно, что их никак не больше сотен тысяч) может порождать уникальные антитела чуть ли не для каждого микроба, которых миллиарды и миллиарды, Йерне нашел удачную аналогию: бесконечное разнообразие мыслей, выражаемых словами, можно свести к конечному набору правил, как составлять слова в предложения. Именно это лингвист Хомски и смог описать математически, не подозревая, что его работы пригодятся биологам.

Новая биология опирается на идеи из лингвистики еще сильнее, говорит Пинкер. «В генетике и в молекулярной биологии много параллелей между языком и генетическим кодом. Заимствуются даже технические термины лингвистов — синонимы, библиотеки, пунктуация. В аббревиатуре CRISPR — это новая техника редактирования ДНК — буква P расшифровывается как “палиндромический”, и это слово из лингвистики. Поскольку там идет речь про последовательности генетических букв, которые повторяются задом наперед».

CRISPR, кстати, — та самая технология, будущее которой прямо зависит от того, насколько популярны будут идеи пинкеровского «Чистого листа». Сейчас ею уже пользуются, чтобы устранить у жизнеспособных человеческих эмбрионов гены, вызывающие неизлечимые болезни. Но если именно гены, а не культура, делают Эйнштейном, то рано или поздно наверняка найдется кто-нибудь, кто захочет поредактировать ДНК эмбриона ровно из этих соображений.

Все материалы проекта:

Евгений Кунин: «Сложность — это болезнь»

Нобелевский лауреат Эрик Кандель: «Мозг — священная вещь, с ним нельзя играть»

Создатель Игнобелевской премии Марк Абрахамс — про рождение науки из внимания к мелочам

Нейропсихолог Майкл Газзанига: «Я же разговариваю с вами, а не с вашим мозгом»

Физик-теоретик Лиза Рэндалл: «Ручка с бумагой играют роль»

Антрополог Робин Данбар — о том, почему настоящих друзей у вас пятеро

Антрополог Пэт Шипман: «Вроде бы похожи на людей, но не люди»

Комментарии

Новое в разделе «Colta Specials»SpacerСамое читаемое

Сегодня на сайте

Художники разных направлений об акции «Возвращение имен»Искусство
Художники разных направлений об акции «Возвращение имен» 

Дмитрий Гутов, Александр Корноухов, Дарья Серенко, Никита Алексеев, цианид злой, Екатерина Марголис, Борис Конаков, Варя Михайлова, Шифра Каждан, Анна Десницкая, Иван Лунгин, Таисия Круговых

23 октября 20183350